Электросталь. Новости

Возьми газету бесплатно

Яндекс.Погода

понедельник, 19 апреля

ясно+8 °C

Софьина нить

20 февр. 2014 г., 13:02

Просмотры: 580


Она села за прялку в семь лет. И пошла в мир добрая и долгая

Она села за прялку в семь лет. И пошла в мир добрая и долгая

Людмила ЗАЛАВСКАЯ

С удовольствием!

ОНА, Софья Ильинична Аксенова (в девичестве Пчелина), восьмидесяти одного года от роду, подарила городскому историческому музею прялку. Еще прабабушкину, чистого крепкого дерева, на легком исправном ходу.

Прялка стояла пока в квартире соседки, сотрудницы музея, куда мы пришли с фотокорреспондентом: расспросить и запечатлеть Софью Ильиничну за «жужжаньем веретена», воспетого поэтом.

Росту наша бабуля оказалась махонького, с лицом моложавым и ясным, с убеждениями сложившимися.

Для начала она коротко отказалась «подходяще приодеться» из музейных запасников: «Что на мне есть, в том и буду». Неожиданно смешливо отвела другое предложение соседки – подкрасить губы: «Всю жизнь не красилась, а женихов было – море!» На том и села за прялку. И повела ровную нить.

Сказать образно, начала эту нить Софья еще ребенком, в семилетнем возрасте. Спицы и крючок освоила вообще в четыре года. И сколько же, получается, километров пряжи обернулись в ее руках носками и рукавицами! Для родных, сослуживцев, соседей, для незнакомых заказчиков. Она не считала. Прялка была удовольствием, радостью, а уж потом и кормилицей. Особо же Софья помнит, как с восьми лет вязала варежки «с двумя пальцами» – в коллективные посылки солдатам на фронт. И вот – последние метры.

А на столике лежали тоже остатки пушистой шерсти: белые, черные, серые. Не рабочие, как и пряжа – просто еще одна придача к музейному экспонату.

Я не решилась бередить ей душу: дескать, с каким чувством расстается с прялкой. Спросила диаметрально другое:

– Софья Ильинична, а если б вам предложили ее продать? Вон сколько кругом объявлений: куплю антиквариат, дорого.

– Да если б кто попросил, я бы и за так отдала! Просили на время – отдавала в татарскую семью. Или соседке, которая занимается макраме, мы для этого прялку на другой лад перестраивали. Только ведь она толком никому нынче не нужна. Поэтому в музей отдаю с удовольствием.

– А деньгами вы в принципе дорожите?

– Никогда не трачу на безделье. Прежде чем купить что-то, сто раз подумаю. А как вы хотите, если нас в семье было тринадцать детей? С детства помню частушку:

Лежит бабка на печи,

Денежки считает.

Елки-палки, лес густой:

Нулей не хватает!

Память – дело тонкое

Их колхоз назывался «Красная Птань» – по названию речки в Рязанской области, впадающей в Дон. В селе насчитывалось около сотни дворов, стояла церковь, как и в каждом из восьми селений округи. (В единственную из этих деревень, кое-как сохранившуюся, Софья Ильинична и ездила еще до недавнего времени за овечьей шерстью.)

Старший брат в семье Пчелиных был рождения 1923 года, младший – 1943-го.

Софья помнит многое. Но, скорее, не документально, не хронологически, а по закрепившимся в памяти картинкам, обрывкам разговоров и ассоциациям. Вот хозяйство только что было большое (это еще до войны) – коровы, овцы, гуси. А потом – два года засухи. Голод. И ватажка ребятишек идет побираться окрест. Волков в степях очень много, страшновато, а что делать? Стучатся в деревенские двери по одному: «Здравствуйте, люди добрые! У нас большая семья…» Кто, говорит, покормит, а кто и выгонит. Но кусков хлеба в котомке она домой принесет.

В школу пошла в десять лет, в сорок третьем году… с новорожденным братишкой на руках: матери даже отлежаться не дали, затребовали на работу. Так и сидела в общем длинном ряду за столом бывшего поповского дома девочка с ребенком. И ничего в том не видели особенного: война.

Старший брат перегонял колхозный скот, сестры – одна на окопах, другая – на торфоразработках, младшие – на колхозных лугах и полях.

Отец, перед войной работавший мельником, катавший валенки, воевал недолго: по брони – такое у нее объяснение – вернулся в колхоз и стал председателем.

Всякое Софья Ильинична хранит в своей памяти. И как двенадцатилетнего братишку «посадили за карман ржи». И как отца по доносу колхозницы, посчитавшей, что недополучила трудодней, увозили из деревни с клеймом «растратчика народного добра». И как брата с фронта, по рассказам родных, сослали на шахты: нашли в гимнастерке пару немецких листовок, прибереженных им на самокрутку.

Сосланный брат-фронтовик долго не прожил: и без того был контуженным. Но вот младшего братишку «года через три колхоз отстоял». И отец, выпрыгнувший ночью из кузова энкавэдэшной машины, добравшийся до председателя райисполкома и все тому объяснивший, в итоге арестован не был.

Начни я уточнять, что значит «колхоз отстоял» или рассуждать, насколько велика была власть председателя райисполкома, мы бы, конечно, запутались. К тому же более важной, чем политические и даже социальные перипетии, представлялась мне в очерковом замысле людская психология тех лет.

– Отец простил женщину, которая написала донос, – именно в интересующем меня плане завершает эпизод Софья Ильинична. – И я с ним согласна.

– Почему?

– А у нее росли пятеро детей.

И ничего, что у самих – тринадцать и отца бы посадили?! Но ведь не посадили же, отвечает, помочь ему тоже нашлись люди добрые.

Озорники тех самых лет

– Если в личном хозяйстве кудахтала хоть одна курица, – разноплановый рассказ продолжается, – надо было сдать в колхоз сто яиц. Может, за год – не помню. Только была у нас частушка:

Привели меня на суд,

Я стою, трясуся.

Присудили сто яиц,

А я не несуся!

Дальше же идет вообще умора. Представьте себе пятилетнюю девчушку за вязанием. Сидит и поет тоненько-тоненько:

Ах, какая я была

В девках интересная!

Девку в девках родила,

Замуж вышла честная!

Или:

На дворе стоит туман,

Сушится пеленка.

Нет любви, один обман,

Окромя ребенка!

Фольклор, конечно, классный. Но откуда такие познания в пять-то лет?! А подслушала, объясняет, на деревенских гулянках. Воспроизводит еще с десяток частушек, некоторые куда позабористей! Только произносить отдельные в них слова Софья Ильинична теперь не любит. Еще надо отметить, что процитированное ею народное творчество – почти сплошь «миленочки». Грубовато-веселая и безопасная тематика тех сложных и страшных десятилетий, требовавших в народе хоть какой-то разрядки.

В их доме была гармошка, была балалайка. Отец пел в церкви, пока ее не разрушили свои же, деревенские. Прекрасный голос был у тети, а сестру даже прозвали: канарейка. Петь и плясать в доме, как и в деревне, любили все. И все были знатоками русских народных песен. Вот и сейчас Софья Ильинична выводит (все тем же тоненьким голоском) знаменитую «Пряху», только почему-то с середины начинается полная самодеятельность в куплетах – впрочем, кажется, не портя начало.

Софья помнит – была уже подростком – как пошла на вечеринку в новых лаптях, дед на их плетение был мастер. А там вдруг – частушка, да еще при парне, который ей нравился:

Я прижал ее в потемках,

Она, бедная, в лаптенках!

Глянула – одна она в лаптях! «Побежала домой, плачу… А мама сняла с меня лапоть да лаптем!.. В сердцах, конечно, ударила. От постоянной нужды».

Из тринадцати детей остались после войны восемь, как ни боролись родители за жизнь каждого. Однажды, когда лед на речке только начал крепнуть, на другой берег с их двора перелетел гусь. Софья бросилась за птицей, поймала, потащила назад и провалилась в полынью. Девочку спасли, но отказали ноги. Год лежала в постели. И весь год ее прогревали в протопленной русской печке, опускали в кадку с запаренным сеном. Ей повезло: вылечили.

Она не сомневается, что по натуре мать с отцом были вообще-то добрые и веселые. Вот мама дает очередную команду: «Ребята, в ружье!» Отец впрягается в самодельный плуг, ребятишки, как муравьи, подтягиваются к нему на веревках – семья пашет огород.

– Конечно, – заключает Софья Ильинична, – детства у меня, по существу, не было. Ну и что? Все равно было хорошо.

Рельсы и шпалы

В 1949 году из подмосковного Ногинска прибыли вербовщики с обращением, прежде всего к многодетным семьям. По стране прокатился призыв поступать в ФЗУ (фабрично-заводские училища). Так шестнадцатилетняя Софья, имея три класса образования, уехала из деревни, получила специальность ровнильщицы (научили делать из ваты нитки) и стала работать на Глуховском хлопчатобумажном комбинате.

Через пять лет она вышла замуж за военного. С Юрием Федоровичем Аксеновым, если забегать вперед, вместе проживут они долго, воспитают двух дочерей, двух внучек. В свой срок появятся семеро правнуков, кто-то – как ни прискорбно – уже без него… Всего-то двух недель не хватит супругам до празднования золотой свадьбы.

Пятьдесят лет, прожитых рядом, Софья Ильинична считает «даже вполне удачными». Только и тут она была б не она, не выуди из памяти озорную смешинку.

По какой еще любви, атакует мой вопрос, выходила она замуж?! Нет уж, влюблена-то была как раз в другого. Но узнала, что тот обманул девчонку, и отношения с ним тут же закончила. А с Юрием Федоровичем познакомил брат. В парке кавалер угостил ее мороженым. Только она чуть не бросила стаканчик ему в лицо, когда бравый командир хотел ее приобнять. Возможно, строптивостью и взяла. И уже на третью встречу услышала предложение: «Пойдешь за меня замуж?» – «А пойду!» Расписались. И прямиком из двери загса отправилась жена проводить мужа на вокзал. Тот купил ей кулечек конфет «Ласточка». И уехал. А в письме интересуется: «Ты мне хоть напиши, девушка ты или нет?» На что получает телеграмму (зря, что ли, Софья с детства частушки пела): «Приедешь, узнаешь!»

Вот так и стали они жить-поживать. Пока жили в Ногинске, в Электросталь, на Машзавод, куда устроился токарем и где стал ветераном производства, по шпалам ходил он. Переехали в электростальский барак – на глуховский комбинат тем же путем направлялась она. В 1958 году подыскали ей работу на «Химпроме» (через проходную предприятия она ступала двадцать один год). И со временем Аксеновы получили «хрущёвку», в которой Софья Ильинична обитает по сию пору: теперь – с внучкой и ее мужем через стенку и с тремя правнуками, неутомимо скачущими по этажам кровати.

Зато летом – пусть не покой, но раздолье. На даче, расположенной неподалеку, под присмотром бабули правнуки перебывают все семеро. Про свои болячки (их букет доктора давно предлагали скрепить инвалидностью) Софья Ильинична старается не помнить. На участке держит грядки, ухаживает за яблонями и смородиной, запасает грибы (урожаями и соленьем обязательно угостит городских соседей). Спать она не любит. Зато очень любит – так и говорит – трудиться. Это, говорит, ее принцип жизни. Пошла на пенсию – в пять утра садилась на автобус, чтоб успеть вымыть «свои» помещения в плавательном бассейне, где подрабатывала уборщицей, и вовремя вернуться нянчить. Посудомойкой, экономя на путевках, уезжала на лето с внучками в пионерский лагерь. А там не могла удержаться, чтоб не помогать поварам. До сих пор не понимает, как можно не любить готовить? Да еще непременно прибаутку к месту ввернет: «Были б чугунок и курочка, а суп сварит и дурочка»!

«Миротворец»

Так величал ее покойный муж. За то, что старалась не допустить размолвки и ссоры между родными – материнская еще выучка. В напряженные минуты включала Софья кассетный магнитофон (первое, на что подкопила за вязанье) с записями частушек Мордасовой и «шла по кругу»… на крохотном пятачке свободного пространства.

Учила дочерей, потом внучек: «Если семейная жизнь, пусть не хорошая, но выносимая, ее и надо выносить с терпением, стараться улучшить, а не мотаться на сторону».

Вспоминает, что и в цехе мастер иногда ставил к ней на станок «скандалистку для перевоспитания». И как только напарница готовилась «прицепиться», Софья предлагала: «А давай про любовь споем!» – «Да ну тебя! – та уж и не злилась. – С тобой даже поругаться нельзя!»

А когда сидели за длинным конвейером – собирали противогазы – по ленте к ней могла поступить записка: «Соня, у меня скоро свадьба. Напиши частушки». Дома она добросовестно вспоминала «печатные». Супруг же (в компании любил поплясать и он) являлся цензором: «Ну, давай читай».

– Одна из моих дочерей, – я слушаю зачарованно, как сказку, – прожила со свекровью тридцать один год, до самой ее смерти в девяносто шесть лет. Приезжает ко мне как-то вечером из Ногинска: «Ой, мам, мы с мамой поругались!» По-иному называть свекровь я не рекомендовала: не смей, сказала, обижать, она твоих детей растит!.. И на этот раз выслушиваю все подробности, как между нами заведено. Думаю, думаю. И решаю. «Одевайся, – говорю, – езжай домой. Ставь чайник и зови: «Мам, пойдем чайку попьем!» А что у меня была – молчи». Проводила. А у самой сердце болит. Поехала к ним на другой день. «Сваха, – спрашиваю, – как дела?» – «А дочка к тебе разве не приезжала?» – «Нет, не была». – «Да где ж, – сокрушается, – она была?.. Во всем виновата я одна, дура старая! (И рассказывает свои подробности.) А дочка пришла и предлагает: «Мам, давай чайку попьем!» Я и рада до безумия. Слава тебе, Господи!»

Недосягаемая классика семейного жанра!

От чистого сердца

Активная и самая широкая доброжелательность, оптимизм, житейская умудренность – часто ли в нашем обществе встречаются сегодня эти качества? Отнюдь.

Более того: Институт психологии Российской академии наук обнародовал изменения типового психологического облика гражданина России с 1991 по 2011 год. Так вот: россияне стали втрое агрессивнее и наглее, чем до перестройки.

Да разве мы сами того не знаем? Многие ли из нас способны – хотя, казалось бы, чего проще – «не цепляться» друг к другу по малейшему пустяку? Нет, мы потенциально готовы один в другого прямо вцепиться! Ну а уж чтоб первому сделать шаг примирения, искренне предложить что-нибудь образца: «Давай лучше споем про любовь!»… Да нам легче откусить собственный язык!

Что же еще – в противовес все усиливающейся массовой злости, нетерпимости – всплывает у меня в памяти из арсенала Софьи Ильиничны? Да хотя бы вот это. «А не отойду, – любит и знает, когда сказать, чтоб не раздражать человека, – пока не улыбнешься!»

А потому… пусть износились связанные мастерицей бесчисленные варежки, прохудились носки, но крепка и тепла протянутая ею в мир нерукотворная нить. На полную катушку от чистого сердца.

Обсудить тему

Введите символы с картинки*